Когда двадцатый век расхвастался богатством…

Когда двадцатый век расхвастался богатством,
И лик его предстал, травим и насеком,
Он сам себе не смел в невнятности признаться,
Чтобы в себя взглянуть фасеточным зрачком.

На вогнутой стене всё зримей проступают
Таинственных нимфей болотные мазки,
В цилиндре из стекла — раскрошен и запаян —
Собор, дробящийся на отблески реки.

Рассыпалась в волнах закатная осанна.
Изрубленный туман упал, свернулся, сник.
На скатертях подгнили яблоки Сезанна,
В подсолнухи Ван Гог запрятал жёлтый крик.

Белёного Пьеро сгоняет в тень кулисса,
И Маха сонная раскинулась в траве,
А в танце сплетены по прихоти Матисса
Пурпурные тела на нервной синеве.

А в миг, когда Дерен протиснется сквозь темень
И сутинских шутов накроет тень земли,
С брезглтивостью глядит растёкшееся время
В тестообразный мир Сальватора Дали:

Тягучести его ни в клочья разорваться,
Ни плоть свою слепить в один весомый ком,
Чтоб смог хаос веков в невнятности признаться
И в глубь себя взглянуть фасеточным зрачком.

Портрет зеркальностью беспечной раскрошили:
В стеклярусах дробясь, зовёт жонглёров Климт,
И с похотью смешал уродство жизни Шилле,
Фигуры утопив в оттенках жидких глин.

Разъята музыка на струны и колонны
(Козлёнок ли, абсент?
…И шаль взлетит волной),
Пикассо, бычьим злом и лампой опалённый,
Играет на землю обрушенной луной.

И помня, что над миром властно только Слово,
Что в нём заключено начало всех начал,
Над вечной нищетой, над скукой местечковой
Влюблённые взлетят, как им сказал Шагал.