Сказ про Олексашкину чашу

311 0

В дальней дали от столицы,
За три тысячи дорог,
При какой-то там царице
Жил уральский гончарок.
Глина белая, бывало,
Из его веселых рук
Лебедицей выплывала,
Очертя гончарный круг.
И добротна, и красива,
Колокольчата на звон:
Что ни чашка — то спасибо,
Что ни блюдо — то поклон.
А в затейливых узорах —
Горы, цветики, леса,
Зори плещут на озерах,
Птицы ладят голоса.
Побрели по свету чашки
И молву на хитрый лад
Донесли об Олексашке
До царицыных палат.
В Петербург пригнали парня,
Дали дом со всем добром
И поставили гончарню
В трех саженях от хором.
— Сотвори,- велели,- чашу,
Не к застолью — напоказ,
Позатейливей, покраше
Дорогих заморских ваз.
А для росписи богатой
Все, что надобно, проси,
Ибо честь дороже злата
Для престола и Руси!
Он одет и сыт по горло,
Пьет и нюхает табак:
Дома шла работа споро —
Тут не спорится никак.
Вся окрестная натура,
Коей парень окружен,
Канделябры да амуры
Так и лезут на рожон.
Где не надо, нагородит
Завитушек без числа,
Самого с души воротит
От того рукомесла.
Прибежали фавориты
Поглядеть на лепоту,
Увидали фавориты
Вместо чаши срамоту.
Разглядели — застонали:
— Ох, разбойник! Ох, упырь!
С чашей царскою, каналья,
Всех подвел под монастырь!
Опосля изрядной порки
Прочь от царского двора
На торговые задворки
Поселили гончара:
Пусть купеческая дочка,
Как царевна в терему,
Понарошку из окошка
Улыбается ему.
Пусть гончар посуду лепит,
На девицу мечет глаз:
Мол, проймет сердечный трепет —
Выйдет чаша в самый раз!
А когда пришли вельможи
Да взглянули на верстак,
Таково скрутили рожи,
Что не выкрутят никак:
По глазури пышет злато,
А посудина точь-в-точь
Крутобока да пузата,
Как купеческая дочь.
Тут уж парня тряханули,
Что ни сесть ему, ни лечь,
В баньку тесную впихнули:
Вот те глина, вот те печь!
Разогнав лучиной темень,
В черной копоти, в дыму
Олексашка чешет темя,
Примеряет чо к чему.
Был талан — и нету боле!
Не заделье — маета.
Дух не тот у глины, что ли,
Аль вода в реке не та?..
А уже по царским залам
Заблистал парижский шик,
Гостем званым и незваным
Весь дворец кишмя кишит.
Все вальяжны, шибко важны,
Смотрят сослепу в лорнет,
Поглядеть желают чашу,
А хваленой чаши нет.
И покудова разводят
Меж собой хухры-мухры,
Фавориты хороводят
Олексашку за вихры.
Олексашка локти гложет:
— Неповинен, вот те крест!
Эта глина петь не может,
Дайте глину с наших мест
И водицы родниковой,
Что с-под камушка чурит, —
Наверчу любых диковин! —
Олексашка говорит.
Подъезжают к бане сани,
В прах сугробы распыля.
Сам светлейший влазит в баню,
Разодетый в соболя.
Не шумит беспутным ором —
На устах гречишный мед.
Не битьем, а уговором
Парня, думает, проймет:
— Разве ж Питер — не Расея?
Не твоя ль, мужик, земля
От застругов Енисея
До стоглавого Кремля?
— Так-то так. Земля едина,
И князьям, и нам родна,
Да, по мне, с родного дыму
Зачинается она.
— По тебе?!
Ты это что же
Вольнодумствуешь, холоп? —
Так и вскинулся вельможа,
Зенки выкатя на лоб:
— Ишь, смутьян! Родного дыму
Захотел, чалдонья вошь!
А под шелепы, на дыбу
За продерзости не хошь?!
Но гончар твердит упрямо,
От угрозы не дрожа:
— На заимке за горами
Глина больно хороша,
А еще за нашим кряжем
Есть такой земной завет,
Что по чашкам и по чашам
Сам идет и звон, и свет!
С вашей глиной нету сладу!..
И тогда, угомонясь,
Все доставить супостату
Приказал светлейший князь.
Сорок раз коней сменяли,
Волю царскую творя.
Сорок ребер обломали
Ямщикам фельдъегеря.
Сквозь проселки, тракты, зимник,
По крутогам вверх и вниз
К Олексашкиной заимке
Ураганом пронеслись.
В кадках глину — неба краше,
Родниковый лед литой
В Петербург везли под стражей,
Будто слиток золотой.
Ямщики и кони — в мыле,
Вожжи — в дым, кнуты — в ремки,
Подкатили любо-мило
К черной бане напрямки.
Олексашка рад до смерти!
Весь, как солнышко, горя,
На кругу посуду вертит,
Сверху лепит снегиря.
Вот он, алый, чернохвостый,
Так и рвется в перелет,
То обронит тихий посвист,
То рябинку поклюет.
Будет ведать град-столица,
Что гончар не лыком шит,
Как на чаше чудо-птица
Ясны перья распушит!
Огонек в глазах занялся,
Будто он в родном дому,
Сноровисто глина в пальцах
Так и ластится к нему.
Через донце светит солнце,
Как в оконце в ясный день,
Колоколят колокольцы,
Только пальчиком задень.
Все готово. С жару, с пылу
Чашу ставят на поднос.
Что веселия-то было!
Аж до визгу, аж до слез.
И царица умилиться
Соизволила сама:
— Ах-ах-ах! Сия жар-птица
Парижан сведет с ума!
Высочайше повелела
Милость мастеру принесть:
Пять целковых дать за дело
И полста кнутов — за спесь.
И гостям своим учтивым
Оказать желает честь:
Ввечеру российским дивом
В изумление привесть.
Но… Смущение на лицах…
Гнев… смятение… гроза…
Чаша здесь… А где же птица,
Чародейная краса?!
Утром был снегирь — и нету.
Тут замешан дьявол сам!
Гончара скорей к ответу
За такой державный срам!
Свежевать его, как зверя,
Коли совесть нечиста!..
В баньке высадили двери,
Ну а банька-то — пуста.
От лабазов до подвалов
Все обрыскали дворы,
Натравили волкодавов
На окрестные боры.
А гончар под вьюгой дикой,
Всем ловцам наперекор,
Как под шапкой-невидимкой,
Угодил в дремучий бор.
В лед обут на босу ногу,
Снегом наглухо одет,
Олексашка без дороги
К белой смерти тянет след.
То падет у темных елей,
Не осиля бурелом,
То пурге осатанелой
На коленях бьет челом:
— Хоть бы намертво укрыла,
Не мытарила зазря!..
Ширк! Лицо задели крылья.
Глянул — крылья снегиря.
Эх! Поблазнилась пичуга
Перед смертушкой, поди…
А снегирь — посвищет в ухо,
Поскребется на груди.
И признал родную пташку
Гончарок:
— Да ты же свой!
Сам лепил тебя на чашку,
Сам поверил, что живой!
Сам хотел с тобой на волю,
Просто до смерти хотел!
От того хотенья, что ли,
Ожил ты и прилетел?
Прилетел, в меня поверя,
Из царицыных хором,
Отыскал меня! Теперя
Живы будем, не помрем!
И повел снегирь! По весям
Против солнца, на восток,
Чистым полем, темным лесом —
За три тысячи дорог.
Беглецу в убогой хате —
Жмых сытнее калача,
А заплата на заплате —
Шубой с царского плеча.
С добрых слов душой оттаял,
С баньки силушкой окреп,
Людям памятку оставил
Ремеслом за кров, за хлеб.
От деревни до деревни,
Через долы да холмы
За свои лесные гребни
Он пришел к концу зимы.
И припал к землице талой
С первой вешней муравой
Неприкаянной, усталой
Горемычной головой.
Снегирек под синим небом
Проторил огнистый след,
Просвистал — и словно не был,
Как на чаше: был — и нет.
Говорят, весь свет дивился,
Как влетел он во дворец
Да на чаше объявился.
Тут бы сказу и конец,
Но уже и сто, и двести,
И, поди-ко, триста лет
Снегирек, как дело чести,
Гончара хранит завет:
Работящими руками
Мять, строгать, чеканить, вить
Так, чтоб дерево и камень,
Медь и глину оживить.
И велит честному люду,
Значит, каждому из нас,
И свое живое чудо
Смастерить.
Про то и сказ.

Понравилось стихотворение? Оставьте свой комментарий!
Обычные комментарии
Комментарии

Будьте первым, кто прокомментирует это стихотворение?

Помните, что все комментарии модерируются, соблюдайте пожалуйста правила сайта и простые правила приличия! Уважайте и цените друг друга, и, пожалуйста, не ругайтесь!

Добавить комментарий

5 случайных фактов
«Любая кухарка способна управлять государством», — такого Ленин никогда не говорил. Эту фразу ему приписали, взяв из поэмы Маяковского В. В. «Владимир Ильич Ленин».
Абстрактное
Корнея Чуковского на самом деле звали Николай Васильевич Корнейчуков.
Из биографии К. Чуковского
Известно, что Пушкин А. С. был очень любвеобилен. С 14 лет он начал посещать публичные дома. И, уже будучи женатым, продолжал наведываться к "веселым девкам", а также имел замужних любовниц.
Из биографии А. С. Пушкина
Интересно, что у поэзии есть свой праздник. В 1999 году по инициативе ЮНЕСКО был учрежден Всемирный день поэзии, который отмечается 21 марта.
Абстрактное
Интересный факт: русскоязычные поэты могут использовать 5 различных стихотворных размеров, а арабские – 28.
Абстрактное
© 2008 - 2019 Сборник русской поэзии "Лирикон"
Рейтинг сборника русской поэзии Лирикон