В. Стеничу
Я из ряда вон выходящих
сочинений не сочиню,
я запрячу в далёкий ящик
то, чего не предам огню.
И, покрытые пыльным смрадом,
потемневшие до костей,
как покойники, лягут рядом
клочья мягкие повестей.
Вы заглянете в стол. И вдруг вы
отшатнётесь — тоска и страх:
как могильные черви, буквы
извиваются на листах.
Муха дохлая — кверху лапки,
слюдяные крылья в пыли.
А вот в этой багровой папке
стихотворные думы легли.
Слушай — и дребезжанье лиры
донесётся через года
про любовные сувениры,
про январские холода,
про звенящую сталь Турксиба
и «Путиловца» жирный дым,
о моём комсомоле — ибо
я когда-то был молодым.
Осторожно, рукой не трогай —
расползётся бумага. Тут
всё о девушке босоногой —
я забыл, как её зовут.
И качаюсь, большой, как тень, я,
удаляюсь в края тишины,
на халате моём сплетенья
и цветы изображены.
И какого дьявола ради,
одуревший от пустоты,
я разглядываю тетради
и раскладываю листы?
Но наполнено сердце спесью,
и в зрачках моих торжество,
потому что я слышу песню
сочинения моего.
Вот летит она, молодая,
а какое горло у ней!
Запевают её, сидая
с маху конники на коней.
Я сижу над столом разрытым,
песня наземь идёт с высот,
и подкованым бьёт копытом,
и железо в зубах несёт.
И дрожу от озноба весь я —
радость мне потому дана,
что из этого ящика песня
в люди выбилась хоть одна.
И сижу я — копаю ящик,
и ушла моя пустота.
Нет ли в нём каких завалящих,
но таких же хороших, как та?
Будьте первым, кто прокомментирует это стихотворение?