Дон Жуаны

“Ищу героя! Странно: что ни год
У нас теперь являются герои,
Их славой упивается народ…”
Д. Байрон “Дон-Жуан”

Душа Жуана, как одна из ста,
Была Добра, Наивна и Чиста,
Страдательно доверчива к тому же,
На Красоту отзывчиво-легка,
Пред Женщиной до ужаса робка, —
Что вовсе странно для такого мужа.
Василий Дмитриевич Фёдоров
«ЖЕНИТЬБА ДОН-ЖУАНА»

Трудны поэту поиски героя.
Гомера (помните ли?) вдохновила Троя;
Растана — дуэлянт, но и Поэт!
Он дрался лишь в ответ на оскорбленья,
Любовью пламенной, но тайной был согрет,
Из-за неё же выносил мученья.

* * *

Но — дон Жуан — герой!?
Да что ж это такое?
Нет! Не даёт его “геройство” мне покоя.
Как встречу в книге или на экране
Упоминание о дон Жуане,
Вопрос к вопросу зарождаются цепочкой…
Вот — донна Анна — где жена, где дочка,
Кто командор — отец ей или муж?
То он — испанец, то — француз, к тому ж…
Те утверждают — он искатель идеала,
Иные — неврастеник, коих мало…

Уж пятый век Жуанов хором “славят”,
И души юные геройством мнимым травят.
Реестр его греховных похождений
Для многих служит эталоном обольщений.

Поэты сотни дон Жуанов расплодили,
Достойней образа ужель не находили?
Кто как насочинит, не разберёшь, —
Правдивая история, иль ложь…

Мне говорят, —
свободен, мол, художник
И в вымыслах своих ничей он не заложник,
Хозяин он судеб своих героев…
А я, — так возмущён!
И этого не скрою!

Поэты, драматурги, либреттисты!
Подозреваю, —
ваши помыслы нечисты.
Развратника, убийцу, дуэлянта
Превознесли вы силою таланта,
Как величайшего во всех веках героя.
Гниёт мораль от вашего привоя…
И как же бурно прорастает ваше семя!
Знать, и поныне люди —
варварское племя.

И кем же начат сев? В каких кругах?
Жуана породил на свет монах!
Вот кто под Богом Дьяволу служил,
И кто начало жуанаде заложил,
Безбожника прославил, святотатца…
И эта нива стала бурно разрастаться, —
По всей Европе из Испании Жуаны,
Их братья-двойники — Гуаны и Хуаны,
В поэмах, пьесах роли главные играют,
И в операх Жуаны распевают,
Вокал и музыку с убийствами сплетают.
Святые истины со сцены попирают.

Наш гений-светоч тоже влился в этот хор.
Прости, Поэт, меня за сей укор,
Ты сам стал жертвой этого потопа,
Что породила развращённая Европа,
А из неё — по миру метастазы,
Опаснее, чем язвы от проказы.

Решил Мольер Жуана обесславить,
Его слугою Сгонареля в пьесу вставить,
Чтоб тот, хозяина со сцены обличая,
В нём раскрывал личину негодяя.
Но даже сам Мольер в сеть адскую попался!
И замысел его бесплодным оказался.

Но, правда ль, что Жуан убийцей был?
Или его искусно оболгали?
Мы с вами это выясним едва ли…
Но к клевете иных известен пыл.
Нам то Россини очень ярко изложил:

“Клевета вначале сладко
ветерком чуть-чуть порхает.
И, как будто бы украдкой,
слух людской едва ласкает,
……
……
Всё сильнее с каждым часом
возникает толкованье,
вот гремит уж общим гласом,
стало общим клеветанье,
……
……
Тот же, кто был цель гоненья,
претерпев все униженья,
погибает в общем мненье,
поражённый клеветой!” (*)

Кому бы клеветать на гранда —
Аристократа высшей масти?
В чём меркантильность, где награда?
Тут виден выпад против власти…

В тот давний век испанской инквизиции,
Как на дрожжах росли её амбиции.
Хотелось ей над миром власть забрать,
Но ей не по зубам была, однако, знать.
И вот тогда-то из обители Христа
На грандов ополчилась клевета —

Развратники они, безбожники, убийцы.
Ату, ату… Долой их из столицы…

У инквизиции, как думается мне,
Была извечная забота о казне.
Но с ведьм да колдунов какие же доходы?
А знать богата,—
вот мотив, да и спесивы слишком лорды…

Их заарканить? Прямо не возьмёшь,
Тут в самый раз и клевета и ложь.

Лорд Байрон о Жуане был иного мненья,
А он — авторитет, в том нет сомненья.
Барон и лорд,— он многих знал в Сенате,
Ему знакомы нравы высшей знати.

Он жил (нам не в пример)
к тем временам поближе,
Помимо Лондона бывал в Мадриде и Париже,
Объехал пол-Европы, в Азии бывал,
Он за свободу греков воевал.

Уж он-то знал приверженцев порока и разврата,
Однако смело заступился за собрата,
Он защитить решил Жуана честь!
Его Жуана надо всем прочесть!

Его Жуан — поклонник красоты.
Но разве ж это грех? Скажи, читатель, ты…
Ты к Красоте неужто равнодушен?
Рассудку, только лишь, всегда во всём послушен?

О, Красота! Таинственный магнит.
Какая сила в ней, что всех к себе манит?
Желает каждый ею обладать,
Тот жизнь готов отдать,
А тот — продать-предать…

Да, Красота — сплетенье двух начал;
Кто, как, когда их вместе обвенчал —
Высокую и низменную страсть?
Кто им обеим дал над нами власть?

Да, Красота,— есть чудо из чудес!
Увы, она двояка,— Бог и Бес,
К её рожденью руки приложили,
И тем основу к распрям заложили,
Которые вкруг Красоты родятся,
И низости своей нисколько не стыдятся.

О, Красота! — она сундук Пандоры,
Вокруг неё плодятся дрязги, ссоры, —
Со сцен их разжигают лицедейства.
Из-за неё вершат убийства и злодейства.

Издревле мир даёт тому примеры;
Лишь из-за греческой красавицы Елены
Был ввергнут он на десять лет в войну,
Чем разорил прекрасную страну.

Кто Миру мир подарит, — я не знаю.
Признаюсь, — я на разум уповаю,
Хотя, пока что, в этом мало веры;
Обратные даёт сегодня жизнь примеры.
Нет, Красота нам мира не спасёт,
Напротив,— много бед она с собой несёт…

Жуан красою женскою пленялся,
Но за неё он никогда не дрался.
Жуан был женских прихотей игрушкой.
Впервые был он соблазнён подружкой
Его мамаши. Матери так слепы,
Их представления о детях так нелепы…
Подруга матери — Жуана, как дитя,
Ласкала, целовала, будто бы шутя,
Тем в юной плоти разбудила страсть
И обрела над ним таинственную власть.

Я байронов роман тут пересказывать не стану.
Его Жуан не прибегал к обману;
Нет, ложью он любви не добивался,
Но в сети женские охотно попадался,
Ведь был он влюбчив, к красоте не равнодушен
И потому капризам женским был послушен.

* * *

Увы! безбожник и коварный развратитель,
Сердец неопытных, невинных обольститель,—
Таким Жуан известен и поныне,
Не знающим почтения к святыне.
Он юношам примером ярким служит…
Подспудно с дьяволом их души дружит.

(*) Отрывки из арии “Клевета”, исполняемые доном Базилио в опере Россини «Севильский цирюльник»

Ноябрь 2012 — май 2013