Прочерк

485 0
Rate this post

… Все это, в общем, буднично и просто:
туман, дожди, шуршащие плащи.
И я любил, как школьник-переросток,
и пудрою забеливал прыщи.
И я торчал, как статуя ревнивца,
под голубым, под гаснущим окном.
Забыть — решая — или же забыться?
Как лучше — одному или вдвоем?
И я, и я — отыскивал сонеты,
которые никто не изучал, —
и как свои выплакивал. За это
взамен я ничего не получал.
И это я — уткнувшийся в подушку —
изображал томление в крови.
Но дурья боль не стоит ни полушки —
любовь не купишь силою любви.
…Все это, в общем, в прошлом. И однако —
и я любил. И смею говорить —
влюбленный одинок и одинаков,
коль чуда не сумеет сотворить.
Взгляни в глаза, зеленые от скуки.
Скажи — пойдем? Да где там, Боже мой —
она твои отталкивает руки.
Ей, видите ли, надобно домой.
Ей воздух поновей необходимей.
Своя рубашка ближе, чем твоя.
Вы это на уроках проходили?
Краснеете? А я любил. И я
желал болезни, смерти, воскрешенья.
Распятия — всем нравящимся ей!

Все это, впрочем — прочерк. Утешенье.
…Но вот один из прошлогодних дней.
Но вот одна из прошлогодних шуток
сентябрьских, присущих желтизне.
Смешение проблем и прибауток.
Смешное возвращение к весне.
Косящий взгляд. Скользящая улыбка.
Прогулка рядом. Кругом голова.
И тучи, нависающие хлипко.
И липко моросящая листва.
О чем скучали — разные по сути
два человека, встретясь на земле?
Я помню — о фарфоровой посуде
она мечтала и о хрустале.
Поэзия и музыка, конечно:
Бетховен, Бах, Верлен и Малларме.
Ахматова в наряде подвенечном
и Шарль Бодлер во свете и во мгле.
Ее влекла не роскошь обихода,
а красота… Она была мила
так, что из рядового турпохода
нерядовую б прелесть извлекла.

………

Ее кудряшки между тем развились,
но легкий волос тени не бросал
на щеки, что от солнца золотились.
Но я об этом, кажется, писал.
Я, если мог бы, только любовался
босячкой этой в синем свитерке.
… А листья кленов в тихом темпе вальса
несло на волю, к берегу, к реке.
Ей тоже захотелось. И по тропке
спустились мы к лазурнейшей воде,
где брошенные банки и коробки
скорбели в проржавевшей лебеде.
Где зеленели битые бутылки,
немотствовали полосы газет…
Уже заря на лысые развилки
роняла свой нелюбопытный свет.
Уже небес скудело обаянье.
И фонари, как будто богачи,
лучи бросали — словно подаянья
всем, кто впадал в отчаянье в ночи.
Я мог бы здесь уйти от любопытных,
цитатами отбиться от зевак…
Она была так близко, что обидным
мне показался подступавший мрак!
Она была — ну как бы это проще
вам объяснить — так явно молода,
как молода березовая роща
иль только что взошедшая звезда.
Как мотылек, как травка у крылечка,
как тишина меж словом «да» и «нет».
Когда б не обручальное колечко —
я дал бы ей всего семнадцать лет.
Я понимаю, что сбиваюсь с ритма
и рытвины не вижу за бугром.
Она была… Ну, в общем, так открыта,
что я себя поставил стариком.
Но девочка заезжая, актриса,
раскованностью очень дорожа,
по странному какому-то капризу
дурачилась — и знала, что свежа.
И говорила много и неясно…
И мне все было как-то невдомек
спросить ее — зачем она прекрасна
и что за черт сюда ее завлек!
Ведь городок у нас не театральный
и на премьерах тишь да благодать.
И выгоды ей нет материальной,
и щедрых меценатов не видать.
Что это я на собственной же шкуре
сам испытал — и рад бы деру дать,
когда б не память юношеской бури
и дом родной, и кладбище, где мать.
Когда б не сын, воюющий с сиротством,
и вообще — та почва, что вросла
в меня всего… Как ненависть уродца
к любимчикам по роду ремесла.

…А там, на стороне левобережной,
пыхтел, дымился мировой гигант —
о коем, не в пример мне, так прилежно
вещал богатый бодростью талант.
А там текли сердца и тепловозы
к единой цели мира и труда —
и в результате вспыхивали грозы
и новые рождались города.

О, помню я те дебри и дубровы,
никак не устававшие расти,
ночных столовок воздух нездоровый
и тесный свет в тоннелях по пути.
А ветер, ветер в спаренных пролетах,
наотмашь бьющий замшевый ремень!
Я не забыл в оконных переплетах
слой пыли, затвердевший как кремень.
Я не забыл невест неутомимых
в комбинезонах, скорых впопыхах.
Но я не знал, что век неумолимый
нас долго не оставит в женихах.
И пусть еще мы радуемся, злимся,
но формула уже осмыслена:
я повторю — «У жизни есть любимцы.
Мне кажется, мы не из их числа».
Я много дал бы, чтобы вновь вернуться
назад, в ту пору… Молодость прошла.
Знакомые просторно улыбнутся:
мол, как там шапка — шибко тяжела?
Творишь помалу? То-то в магазинах
для шариковых ручек нет стержней.
И, щегольнув ногою в мокасинах,
исчезнут с медом щедрости своей.
О чем же я? Ведь рядышком — желанна,
мила, смела, начитанна, умна,
рассеянною тайной осияна —
идет чужая юная жена!
Вот это и обидно-то… Не надо.
Счастливой в одиночестве побудь.
Чужое счастье создает преграду,
которую нельзя перешагнуть.
Кругом позор распавшейся удачи.
Все подменила служба и семья.
Дар состраданья полностью утрачен.
О чем же я, о чем, о чем же я?
Ведь невозможно за такие сроки
столь передумать: зависть помогла?
Ума чужого стыдные уроки?
Иль полночь уже в ночь перетекла?
И никого нет рядом? Но подумай —
ты можешь убедиться… Локоть. Смех.
Теперь уже и фонари угрюмо
смотрели с подозрением на всех.
Кто я? Кто ты? Мы ничего не знаем.
За поворотом новый поворот:
и глубь земная, щедрая и злая,
глядишь, и нас в утробу заберет.
Я на чужую жизнь не посягаю.
Мне и свою бы повернуть верней,
смотря, как с крошек голуби сигают,
чтоб отыскать добычу пожирней.
Я ел ваш суп, товарищи! Я мучал
своих родных и жару поддавал.
Меня водил по проволоке случай
и яблоко тот случай подавал.
Я уйму тайн таинственных не понял.
Но, никого на свете не виня,
мне улыбались женщины, и кони
глазами поводили на меня!
Я жил, как все… Ты, ангел поднебесный,
когда-нибудь — лет этак через пять —
поймешь, что песня может быть чудесной,
коль добровольно песню запевать!
Ты, уверяю, счастлива и будешь
еще светлей — как облачко, как дождь:
пока чужую душу не остудишь
и на свою в сердцах не посягнешь!
Кто правит бал? В кабальные условья
нас ставит жизнь: так юность коротка,
что не успеешь свыкнуться с любовью,
а тут и старость крадется, кротка.

… Я это все — один, конечно, вынес.
И не сказал, и спрятал, точно вор.
Хотя в дальнейшем — как пальто на вырост —
не помешал бы данный разговор.
Но тени ночи — это тени ночи!..
И под зонтами желтых фонарей
мы шли все дальше — то есть все короче.
И я себя не чувствовал мудрей.
Я эту тему начисто обчистил.
Но лишь одно покоя не дает:
где ты, где я? Вот дерево, вот листья,
вот в перекатных звездах небосвод.
Вот осень, растворившаяся в встрече
двух посторонних, попросту, людей.
Вот вечер, что тобой вочеловечен.
Он лютого покажется лютей
мне через месяц! Надо ль быть жесточе —
огонь увел с Олимпа Прометей,
а я не смог зажечь его меж строчек
для посвященья лучшей из Медей!
Античный трагик ничего не ведал,
а видя жизнь, как будто карнавал,
преодолев обиду и победу —
все, что ни есть, по имени назвал.
Как назову, какой отмечу вехой
я этот день, в тени и суетне?

Ты кажешься мне близкою, как эхо,
и дальнею — как в зеркале в стене.
Твой светлосерый, с искристым отливом,
разлетист волос, очи зелены…
Как назову, прощаясь торопливо, —
мы друг от друга так отдалены!
Прости, душа! Не ведая потемок,
иди по желтой жатве сентября.
Еще не поздно. Месяц остр и тонок
и бодрствует над крышами заря.
Еще трамвай, гремя на поворотах,
зовет заблудших… Кончено. Беги!
Уходит воздух, будто бы в воронку.
И тьма опять. И лишь шаги, шаги…

………

Я долго был в каком-то мутном шоке.
И если раньше мучился без сна,
то спал теперь сном легким и глубоким.

И вдруг однажды выросла весна.
С постели встав, опухший от лежанья,
я подошел нечаянно к окну.
И увидал деревьев прилежанье,
Они цвели. И птицы распевали,
роняя изумруды над крыльцом.
…Я выпил на двоих в полуподвале
с каким-то проходимым мудрецом.
И понял вдруг, что зиму проворонил,
проспал, прошляпил, с глупости ослеп,
провел, как говорится, в обороне,
законопатив сам себя, как в склеп.
А между тем, а между тем и этим —
уже сирень взрывалась у окна.
И золотели маленькие дети
на воздухе с утра и до утра.
Бульдозер выл… Шла вялая прокладка
дежурных труб. У школы трубачи
наяривали громче, для порядка,
так, что на меди лопались лучи.
И все напоминало о параде —
побелка стен, их праздничный отлив.
И даже тот плакат, что чести ради
успел изобразить наш квартактив.
На этом полотне хрестоматийном
какая-то правдивая рука —
вполне серьезно, но и комедийно —
изобразила недуги врага.
Чуть не захохотав от умиленья,
хоть ничего не понял до конца,
я спохватился — это умаленье —
хоть малого, но все ж таки творца!
А дым родной и сладок, и приятен.
Я понемногу к дыму привыкал.
И наблюдал игру теней и пятен
и к выигравшим сразу примыкал.

………

Давай пофилософствуем немного.
Занятья философией не вред.
И прежде, чем присесть перед дорогой —
внимательней осмотрим табурет.
Не подломились б ножки у предмета,
на коем предназначено сидеть…
Пришла весна — появится и лето,
пылая, как начищенная медь.
Я вспомнил меланхолию, ноябрь,
чай жидковатый, шорохи, огни,
лед на крыльце и наледь на ухабах —
все белые томительные дни.
Все белые, но скрещенные с черным,
крутые ночи, гости невпопад,
тень от ветвей, похожую на черта —
поскольку черт и темен, и рогат!
Метелицу с личиною пожара,
какое-то размытое лицо,
смеявшееся жалобно и шало,
и месяца над ним полукольцо.
Зеленую девчонку-гастролершу,
частушечные пошлые стихи…

И понял я, что было б много горше
мне без такой-то, в общем, чепухи.
Что делать — урожай на неудачи
любовные и прочие пришел!
Когда б я не был этим озадачен —
другое бы занятие нашел.
Я стены бы украсил, как витрины
художественного фотоателье,
и вывесил не просто бы картины,
а фото женщин в импортном белье.
Но здесь не то… Дух некий меня мучил.
Сиянье бестелесное, мираж.
Слияние сомнительных созвучий
протягивало в руки карандаш.
Мне захотелось повториться внове
и ту дорогу заново прочесть —
еще длиннее, шире, бестолковей,
чтоб каждый прочерк мыслился, как весть.
О невозможном, но необходимом.
Но где та грань, та птица ремесла,
чтоб поняла меня и подхватила
мои слова и к цели принесла?
Где демон тот, где этот Мефистофель —
верни мне юность, пыльную, в жаре,
чтоб я смахнул след травянистый с туфель
в уже прошедшем старом сентябре.
Ау, искусство! В пестиках сирени
твоя гнездится вечная весна.

А женщины не терпят повторений.
Их привлекает только новизна.
Где обитают ласточки весною?
Их место синева и высота.
Ну хоть немного поиграй со мною,
увиденная сердцем красота!
Услышь меня сквозь проливни и лавы
зеленопенной бешеной листвы —
не ради слов, не ради ленной славы
я был, я жил, я жег свои мосты!
Сквозь неприметье, легок на помине,
не возникал я в ваших сквозняках.
Хоть в этом малом я — да не повинен,
нет, не повинен, да — не возникал.
Ни в коридорах, ни на перекрестках,
ни у березок, ни у тополей,
не топотал под бубен на подмостках
и под трехрядку посреди полей!
Я просто жил, живой как обещанье.
Пил воздух свой — единственный, как ваш.
Вы без моих грехов не обнищали.
Во всем виновен я и карандаш.

…Ты, легкая, посеяла обиды…
Но посреди вседневной суеты
взошли цветы без цели и орбиты.

Но это могут только лишь цветы!

Rate this post
Понравился анализ стихотворения? Оставьте свой комментарий!
Обычные комментарии
Комментарии

Будьте первым, кто прокомментирует это стихотворение?

Помните, что все комментарии модерируются, соблюдайте пожалуйста правила сайта и простые правила приличия! Уважайте и цените друг друга, и, пожалуйста, не ругайтесь!

Добавить комментарий

5 случайных фактов
Рукописи Пушкина всегда выглядели очень красиво. Настолько красиво, что прочесть текст было практически невозможно.
Из архивов русской поэзии
Самый разборчивый почерк был у Сергея Есенина , за что его издатели не раз благодарили.
Из архивов русской поэзии
Анна Ахматова сочинила своей первый стих в 11 лет. Перечитав его «на свежую голову», девочка поняла, что ей нужно совершенствовать свое искусство стихосложения. Чем и стала активно заниматься. Однако отец Анны не оценил ее старания и считал это тратой времени. Именно поэтому запретил использовать настоящую фамилию — Горенко. Анна решила выбрать в псевдоним девичью фамилию своей прабабушки – Ахматова.
Из биографии А. А. Ахматовой
Перед смертью Пушкин А. С. просил прощения за нарушение царского запрета на дуэли: «…жду царского слова, чтобы умереть спокойно…».
Из биографии А. С. Пушкина
Дантес был родственником А. С. Пушкина. На момент дуэли он был женат на родной сестре жены Пушкина — Екатерине Гончаровой.
Из биографии А. С. Пушкина
© 2008 - 2022 Сборник русской поэзии "Лирикон"
Рейтинг сборника русской поэзии Лирикон