Ладакх

1. Ладакх

А взгляд останови на нем, на ней, да хоть на ком бы, –
в темно-зеленой шапке, одетой будто задом наперед,
идет ко мне и доливает кипяток, чтоб не кончалась томба.
Туч разрывается тряпье и надувает тента ромбы,
еще два перевала, самых горных, а там дорога в Ле попрет.

За столиком складным я от души накормлен, –
а заплатить кому? – не та, не та, не та.
« Какая разница, — себе скажу, — какая разница
остановлюсь на ком я». –
Я знаю, – правда жизни ей знакома!
Я знаю, – колит узкие глаза им пустота!

В ушах, ноздрях, и на зубах крупицы, –
что сыплется с меня песок, здесь соглашусь,
и не учует звериное нутро, и ненависти птицы
не совершат облет в пустыне горной «единицы», –
на отсечение мизинец дать не побоюсь.

Я знаю, говорю с уверенностью полной,
в Занскаре ветреном пустынном не грозит
стяжание ума, и страсть не пустит корни,
убережет нас от болезни горной
защитник Малого Тибета Ченрезиг!

А прошлое узнать (моя – она моя рубаха), –
вещь шитую по мне (чтоб избежать слов: «случай», «фатум»),
как на сезонной распродаже безумным взмахом,
одним движением руки из-под завалов барахла
ладакхский синий вытянуть кафтан!

2. Скульптуры богинь Кали в монастыре Спиток

И стукну, дерну за кольцо дверное, –
не заперто, пригнулся, за черту, –
где составляю с темнотой одно я,
и где сознание мое дневное
одним движением перечеркну.

Чулан чулану рознь, но чем-то схожи, –
пока глаза привыкнут различать без света,
не сыростью могильной два на метр,
а тем, что после ждет прохожих
в полу-условный мир полупредметов.

К оградке у стены я подберусь, шажками, –
и вышли! – Нет, стоят, не шелохнувшись! Свита,
вуалью глиняные лица их прикрыты,
всё уносящие за наши стены, в вечность, Кáли!
Нет времени, вся жизнь – мгновение! А мы-то…

А мы? Один другого ничуть не хуже,
настанет время сдернуть покрывало,
чтобы узнать, как смотрит Ужас.
Там ничего… Там темноты провалы…
На каждого из нас похожи!

3. В монастыре

Толкаю дверь, но дверь другую,
не поддается натиску руки, плеча.
Пространство, кого-то безымянного ругну я,
и кто-то подойдет в прострации к окну,
и чиркнет в высоту – и запятою мрака горит свеча! –

Кусты мои бросались врассыпную,
и кочевали по моим дворам деревья.
Не справиться никак. С досады пну я.
Присяду у порога, голову понурив,
не отделив от помрачений ревность.

И мысли по дворам, кустам, как звери –
взахлеб дележ на – то, и – это.
Я бросил сверху умственные клети:
вот я – субъект, а вот – объект закрытый –
двери, ни щелки, ни намека, ни скрипа петель.

Но надоумило! И как затвор винтовки
блестящий передернул шпингалет…
Вхожу. Но где он? Скручена циновка…
Я поклонился Совершенному неловко.
У Будды золотого мерцает свет!

Дома, кусты, всё, что успел накликать,
что вечно крутится в уме, и то – чего не знаю,
то темнотой узлов, то, излучаясь, тая,
причудливо переливаясь, лишь отражением текли
на Нем, округлый подбородок огибая.